Земля

 
 

ЗЕМЛЯ

Свет и пыльные дороги осени -

с пламенем поодаль, где желтые, оранжевые, красные

языки вспыхивают, едва заслышав ветер, над темнеющими стволами.

Свет утраты, багрянец еще далекого заката посреди дня.

Наша обувь шаркает на обочине, лениво ползет под ногами долина,

клубится в мареве горизонт, над которым

сухие профили снежных склонов

висят как метафора конца света, горних высей, чертогов, черты.

Липкая зрелищность всякой ненужной вещи.

Взгляд, зарываясь в окрестность,

грызет мрамор излишней подлинности,

уподобляясь уже не каменщику в Карраре, но самому Микеланджело,

провидящему в рубленой глыбе будущее творение, равное вечности. Так

избирательность памяти, неведомо почему, через десяток лет

ведет меня тем же маршрутом, которого я не припомню, однако

сквозь закрытые веки просвечивают пыльные, прожженные уголки:

конец города и ближний кишлак за развилкой -

набор картинок, чья четкость слаба, как и память. И все же

только они зреют здесь солнцем и правдой:

деревянная калитка, ржавая цепь, лопнувший

от жара и времени глинобитный забор, стволы тополей,

вытянутые к небу, словно руки земли в бессловесной и вечной мольбе.

Путь, лежащий от нас и до нас (не потому ли такая тишь и бессобытийность?):

чуткое ухо простора встревожено вовсе не нашим присутствием,

словно мы призраки, словно нас нет.

Тишина, описать которую пробовали не раз и не два, и которая

не поддается словам, ускользая от всяких лексических схем,

практически всяких. Зной,

придавленный к пресной земле своей тяжестью.

Только былинки да кустики вдоль дороги,

погруженные в тупой транс вечных встреч и прощаний,

открываются слабым порывам,

двигаясь сомнамбулически медленно, неуклюже,

будто они - часть декорации, по недосмотру статиста оказавшейся

слишком близко от зрителей.

Родная земля, хранящая свою автономность пуще плодов:

даруя нам многое, она остается чужой, недоступной. Впрочем,

это-то нас и влечет. Вот только,

в отличие от земли, нам дано мало времени:

сможем ли? успеем ли? найдем ли себя?