Шамшад Абдуллаев. Фергана как состояние (эссе)

 
 

Шамшад АБДУЛЛАЕВ.

 ФЕРГАНА КАК СОСТОЯНИЕ
      (Эссе)

Солнце; и мы получаем возможность застать реальность врасплох. Оторопь стен, безлюдие  впадистых  улиц, углы синих жилищ. Воздух запасся  божьим безмолвием: пока твой жест стелется подо мной, как речная волна, через мгновение провалится через эльфичную  рябь, за чертой городской пустыни. Безмускульные подростки лениво сидят на травах около обшарпанной  ограды, охраняя провинциальный эдем; их грубые губы уже обречены замыслить судьбу, и тишина смешана с красно-коричневым запахом анаши. В этом странном растворе, глубоко внизу, едва ощутимо колеблется мутный и сырой гул упругой воды, подтверждая; все пространство нуждается в постоянном  пересмотре. Ладонь и земля. Ветошь вещей печальных окраин, где навсегда накоплена достоверность  Маленький город: тротуар обрывается, мяч летит в бетонной канаве, пчела кружиться над изножьем кровати, падает мальчик,  горлица выпархивает; из чердачной ямы, рискуя нагрянуть в стройную галлюцинацию. Распухшие камни раскиданы у ног, словно дикий порыв оцепенел в них, и, куда ни кинешь взор, терпко держится в мир объятий неподвижной суеты. Мимо глаз, прижатый сдвоенной ветвью ,шириться солнечный луч, в котором уже спрессован пейзаж, и в углу комнаты, где мы слушаем музыку,(Procol Harum),белая кошка делает «аминь», будто шиит ,молящийся одной рукой. Но чем примитивнее, тем поэтичнее, мошки засоряют зрение, превращая жесткую серьезность в райскую игру света и тени, в дерзкую полетность, и  тяжелая  банальность становиться чуть ли не  утонченной золотой вестью. Правда, не надолго. Вскорости картина зарастает напряженной оседлостью невзрачных примет; мерцающий пробел. Ты обошел весь город, чтобы увидеть краешек серого кирпича, залитый летним пламенем на пустыре. Все так: плетение одиночеств, дорожный шит позади, умирающий день. Кого ты любишь - не виновен. Плоть, плоть, события соскальзывают, не таясь, в постную монотонность. Кануть, вторгнуться в  нее; твои руки, сжалься, ты смотришь в законный  простор, ты видишь красивых и сильных собак под мостками, канал и неверный шум кожистой воды. Надувшийся бок милой дороги, покрытой игольчатой рыжей растительностью и модерновой пылью. Холодный закопченный колер сквозит в занозистом зное и отвесно метит сгинуть в реке, улизнуть в гибкую сеть  бегущих кристаллов. И движения здесь не сползают на тесный сюжет, на душную емкость медленных приключений. В бугристой глыбе выглядывает, набухая, сверкающий сок  задыхающейся немоты. Щебнистый покров настигает травяную кайму, но кусок мондриановой тональности пропадает. Солома бедно шелестит и провисает вдоль промоин. Твердая гладь: блеклые краски теряют кремнистый натюрморт, и  мальчик перемещается по контуру песчаной поляны, где абрис приземистых домов выцарапан расстоянием и укреплением в гнездышке зрения.  В глухом стекле отражается  упрямый скол  уцелевшей веранды. И  мир не спускает глаз в палящей дреме  с обильной и тошной раздробленности. Мелочь ,окрестных улиц  норовит задержаться в том образе ,каким ты обычно видишь ее. Свинцовая зримость плавиться в каждом предмете. Ты говоришь: вот-вот  прозвучат страсти по Аккатоне - окраина, лето и обреченность. Длинные гвозди сцепились в один металлический узел, натянутый до обморочной бледности, в которой беглые впечатления  скрадены смолистой оцепенелостью. Потом; в ярком свечении – пустошь, автобус и берег - проплывает незнакомых людей обожженная солнцем, тугая музыка лиц. Бред запустений; усыпляющий, безымянный вой за полосой  плоского захолустья и соломинка, застрявшая в отверстии на «зов». Он умолкает, возвращается в капсулу другого  ландшафта. Простые богатства: рука, молоко. Томная  смазанность летней свободы; точка любая  тщиться  в эту минуту напасть бескрайность, забить ее в зыбкий чертеж. Пригород, мазар, на железном полумесяце стонет пестрая птица.  Темнеющая  тоска змеится  в радужнице глаз, и наркотический  скорбный  шорох скребется  в предчувствии ветра и мужских рыщущих  пальцах. Вот край: заброшенный  слизистый дом, деревянные жилые окна, две крупные; мухи спарились  в чахлом прогнившем отрезке и  чахлом прогнившем отрезке и позже накинуться на цветущие поодаль в опаленном безмолвии мусорные химеры. В тлении распахнут предмет, уповая теперь оказаться пружиной чуткого хаоса. Широта проситься проникнуть в прокол знойной реальности. Но опять полуденная местность, накачанная тишиной, и рядом  бежит  языческой тенью собака. Ты говоришь: повсюду стремление заманить что-то безличное, и оконный зев быстро всасывает цепкую занавеску: дуновение, первобытный  словарь. О чем же? Земля нагнетает земное, отсылая его то и дело в парящую даль. Разметанный по степной пропасти сор прилипает  к телеграфным столбам, и ты переводишь взгляд на бревенчатый стол, откуда вытягивается прямо  к пересечению равнинных  пятен шоссейная линия. Шагни сейчас - нарвешься на уцелевшую до миллиметра обыденность. Свет, западня. Тишина с потолка стекает  на пол: Завтра - другое...