Шамшад Абдуллаев. Визуальный даймон ферганского ландшафта.

 
 

Автор Шамшад Абдуллаев

 

ВИЗУАЛЬНЫЙ ДАЙМОН ФЕРГАНСКОГО ЛАНДШАФТА.

 

Здесь, на первый взгляд, нечего изображать, кроме межевой шершавости слишком близких окраин. Человеческая история пока не привнесла сюда  необходимую  лишь местному бытийному материалу свободную аморфность, лишенную продажной «гуманистической» имагинации. На фоне бесфабульной нищеты, этого литания общей основы, любое произведение возникает в лучшем случае как сомнамбулический отклик на наждачную фактуру повседневного факта. Кажется, увиденное  тут замкнулось  в немом этапе повествовательной эволюции, которая « роковым образом дает нам  ложный мир» ( Мишель Бютор). Отточенная поэтика, пусть минимально модерновая , чересчур быстро портится в этой  принципиально статичной среде, что вряд ли  зналась когда-нибудь с неизбежным  увяданием. Тем не менее в  тончайшей сейсмике, в случайном чередовании невзрачных примет, сугубо локальных и очевидных из-за  своей  ненужности, сущее  становится   единым  : человек  в чапане на длинной веранде глинобитного  дома в солнечное утро 2 ноября тянет руку к лепешке так же плавно, как блики Дня Всех Усопших  сползают с его локтя,  или  женщина с узелком на голове (стареющая муза «английских сердитых» ) посреди пустынного квартала  в жаркий час  окликает женщину с узелком на голове,  напоминающую и впрямь одну из  героинь раннего Тони Ричардсона,  или кишлачная девочка  на берегу горной реки поет ,перебивая шум воды, песню Грейс Слик, вокалистки    Джефферсон Эйрплэн, - эта странная комбинация обстоятельств внушает нам чувство, что двери якобы скрытой вокруг энтелехии всюду  распахнуты настежь, и таким образом дух восточного захолустья и западный троп готовы   на самом деле в каждое мгновение свить вдвоем гнездо в нашем подсознании, которому предшествует плодотворное бесформие, простирающееся впереди со скоростью чуть ли не чудовищной в глазах даже вышколенного наблюдателя,  чье осмысление       такой стремительности всегда ведет к пустой скованности, к удобной условности  : ты как бы набрасываешь на майю очередную майю - сеть ловит сеть ловит сеть ловит сеть, как сказал  Целан. Топографические феномены  ферганской  Фулы безответны, и  даже фигуративные  признаки наблюдаемой  окрест материи  как  финальной элегии несут всего  лишь весть о безобразной и безликой близости. В такой  атмосфере вряд ли найдется  предлог для  опасливой перцепции, бегущей незаметной и бесславной частности пережитого чуда, хотя перед нами в подобном пейзаже предстает как раз тот уголок земли, что  недиалектически  связует промах мощного действия с благодатью. Кроме того, в таких условиях  так называемая  инертность объекта открывается в  иррациональном взаимодействии человека с внешней внешностью ,отсылающей нас, благодаря  нашей же безотчетной  искренности, к смутно припоминающемуся Оригиналу, - открывается в трансе ( то есть в состоянии, когда ты  беззащитен - когда ты спрашиваешь себя,  почему раньше я не был здесь?) через  импринтинг либо через  правомочный только в данной ситуации нормальный образ, менее  всех броский и незатронутый до этого момента точностью и вниманием. Речь отнюдь не идет о сфере, где этическое (или какое угодно ) значение взяло на себя ответственность за универсальное существование  и захватило  обыденность до последнего  жеста,  до манеры дышать. Иначе мы  получим «бублик» бытия, сквозь который  безвозвратно истекает личность,  ни разу не встретившись со своим  призванием сбыться в инстинктивном прозрении, как в фильме «Монахиня» Жака Риветта, - хотя при легкой смене самоощущения подобная катастрофа  вполне может оказаться безвредной химерой и шелухой. Речь  также не идет  о картине, похожей  на рваный гобелен, на уцелевший фрагмент античной стены, на исколотую  воровскими руками древнюю мозаику. Впрочем, почему нет ? Собственно, имеется в виду  счастье  в самом прямом смысле, намекающее на то, что ты в силах выпутаться  из своей  несвершенности  без участия извне  избыточной опеки. Как признался один мой друг : если невыносимая  радость, испытанная  мной в юности, не  останется где-то  в бесконечности , то,  значит, ничего не существует и все прочее пусто. Сокровенная область – то, что в действительности полностью подходит всем, - обнажается  на миг и захлопывается тотчас. Эти стенографически  скудные откровения  художник  наугад  коллекционирует на протяжении жизни,не размышляя о них, не соблюдая линеарную логику. Чтоб удержать  их, вероятно,  в  эстетической операции нужно сохранить три правила : 1. бесстрастность  как почтение к миру; 2. начало, длящееся в начале, в середине и в конце с неизгладимой  и бессрочной  одинаковостью; 3. космополитическую неделимость порыва, что сказывается в нюансах  и в грезах наяву.По сути, каждый элемент отмеченной нами  медитативной  стратегии претендует на роль  явной предпосылки для аффектного художественного документа под  рентгеновскими  лучами, прожигающими ( будто небесная слава снизошла на полчище пестрых  дел и, как кислота, выела  их живой азарт, обернувшийся  вдруг мизерной буквальностью) до ртутного стержня одинокое  воображение, чей пароль – не объяснять мир, но делать его ощутимым ,то есть родным и  вместе с тем непонятным. Стоит ли  уточнять, что уверенность в родстве со всеми – вещь  исключительно  интимистская   и никак  не продиктованная императивом  для нас исконно чужой  и неподъемной цивилизации? Новейшие  утопии   во славу  общности прикидываются  допустимой вереницей внешних картин  и ментальной поверхностью, с которой вроде бы положено считаться . Так или иначе от них не отделаться  нечаянностью наших  частных согласий. Автор, смирившийся   в идеале  с  бессобытийным     изобилием  близлежащей  глуши, находится настороже к антиномиям  крупнейших обществ и глобальным  метаморфозам, полагая, что реальные происшествия  не обязаны быть  непременно острием сегодняшней  зримости, но в редких творческих опытах он пользуется ими как «орудийным средством», помогающим ему  абсолютизировать  атмосферу, далеко отстоящую  от доминирующих везде мировых заблуждений . В период, когда  грандиозное цветение сильных и
необъятных  трансформаций  сводится  к удушью   тесной выгоды, жизнь делегирует  собственную  длительность  только чувству  местности, неоспоримо наглядной, -  «нет ничего тише, чем встреча со своим  жилищем» (Кафка). Иными словами, принимаешь сторону предместья (причем, не столь     существенно, что ты фиксируешь - подсолнух, Французскую революцию или родинку на щеке тюрчанки), которое не движется  навстречу городу, мыслящему мегаполису, и не ускользает   от него, будучи метафорическим  вариантом  патовой сущности. В наши лучшие минуты в нас проникает догадка, что эпоха, возможно, проявляет себя главным образом  в эфемерных состояниях, присущих данному ландшафту. Некие  важные взаимоотношения  между людьми  уже не имеют значения. Во всех больших идеях сквозят  неприемлемая для нашей спонтанности тяжесть  и никому  не принадлежащий голос. Язык – божок разнообразной  посткультуры – тоже таит опасность  быть  неукоснительным ,превращаясь  в спиритуалистическую банальность . Лишь  Место, ставшее  здешним , заставляет все еще поверить, что с помощью точной передачи  одной и той же бессчетной  отдельности определенной земли достигается  отчуждение от того края, которому  мы присягнули, и   одновременно его неуловимое возвышение.      

 

 

                           Фергана 2005 г.